Так случилось, что с поэтами-мончегорцами Григорием Сыпко и Вадимиром Трусовым я познакомился лишь год назад, хотя читал их в наших альманахах, представление о том, что и как они пишут, имел. То, что поэты они вполне состоявшиеся, я и раньше знал. Но вот то, что в Мончегорске существует сложившаяся литературная жизнь - существует как сформировавшийся механизм, как система, удивило. В городе металлургов всегда были первоклассные барды. Что говорить, если оттуда родом и Юрий Хабаров, и Сергей Каплан - пожалуй, самые известные наши авторы-исполнители. Собственно, бардовская среда, фестиваль памяти Владимира Высоцкого, что ежегодно здесь проводится, и стали основой возникновения в Мончегорске литературной среды. Появились и свои - не бардовского уже разлива - поэты.
Трусов и Сыпко - классический литературный тандем: друзья-писатели «всюду вместе, всюду рядом» - не только в постоянном общении, но и в публикациях, и на выступлениях. Любопытно, оба областных альманаха - «Площадь Первоучителей» и «Мурманский берег» - регулярно публикуют и того, и другого, опять-таки парой, «в комплекте». В общем, как в старом советском мультике, «двое из ларца», только вот «с лица» неодинаковые. Да, поэтически они, к счастью, абсолютно разные.
Поэзия Григория Сыпко - это маскарад. Жизненное пространство, где существуют, живут и умирают его персонажи (паровозы и лесорубы, нелепые дуэлянты-офицеры, хирурги-психопаты, недотепы-летчики и безумцы-изобретатели, факельщики и электрики), порой напоминает шутовской балаган. Лиц там нет - одни маски. Но маски живые, говорящие. Они служат автору, и надежно служат - для того, чтобы, используя атмосферу и язык балагана, дурачась, рассказывать о деталях и сути нынешнего нашего бытия. Удается ли? Да, безусловно.
В некоторых его ернических, внешне бессовестно-шутовских, совершенно несерьезных стихах, напоминающих порой отвязный студенческий стеб, нет-нет да и проявляется иное - и горечь, и радость, и темная, и светлая стороны нашей жизни. В лучших стихах Григория отчетливо ощутим, пробивается на свет сквозь внешнюю маскарадность и балаган тот высокий трагизм, которым была наделена поэзия лучших обэриутов - и Хармса, и Олейникова.
Конечно, строчка «Вырастай, сынок, бандитом!» абсурдна и нелепа. А в качестве рефрена одного из стихотворений это, наверно, абсурд в квадрате. Но ведь, простите, нелепость эта не с неба в стихи попала, она, к сожалению, часть мира, в котором мы очутились в постсоветскую эпоху, когда деньги, материальное благополучие стали в стране победившего российского капитализма едва ли не главной национальной идеей.
Гришу Сыпко читать не скучно. Его поэзия - вся! - пронизана юмором. Порой едким до сарказма, до неприличия, порой мягким, тем, что ближе к иронии.
У Сыпко немало стихов про природу, про всяческих жучков-паучков, зверей и птиц. Это, в общем, объяснимо и понятно, автор как-никак инспектор Лапландского заповедника. И когда Григорий пишет о печальной участи смельчака, рискнувшего пнуть медведя, ему можно верить безоговорочно - знает, о чем говорит. И все же, как правило, братья меньшие у Сыпко - лишь часть все того же маскарада, где под личиной какого-нибудь червячка ясно виден характер, типаж вполне человеческий. Кстати, Сыпко и в этом очень близок Николаю Олейникову. Читаешь стихи Григория про какого-нибудь «червячка», что «в норку - нырь, и был таков», и тут же вспоминаешь знаменитого олейниковского «таракана», который попал в переплет, и вот уже к нему «вивисекторы спешат», и вскоре прусак этот станет не просто мертвым тараканом, но мучеником науки.
Исследователи творчества Олейникова отмечали, что этот мотив - беззащитное существо, растоптанное жестокой силой, у него повторяющийся, переходящий из стиха в стих. Замечен в этом и Сыпко: у него тоже зверушкам порядком достается и от людей, и друг от друга. Но вот ведь что характерно - у Григория братья меньшие нередко в противостоянии с грубой жестокой силой выходят победителями. Например? Ну хотя бы уже упоминавшийся червячок:
Очень юркий червячок
Не сажался на крючок.
Он орал и отбивался,
Тщетно юный рыбачок
Нацепить его пытался.
Тот крутился как волчок
И упал, и потерялся.
В норку - нырь. И был таков!
Вот как надо, дети!
И теперь у червяков
Он в авторитете.
Или ежики, которые, чтобы не рассказывали про них разные небылицы (что «ежики вовсе не нужны» - «ночью портят овощи, фрукты и столбы»), тут же:
Если слух про ежиков будет нехорош,
Им крыльцо негодника только покажи!
И на ту тропиночку, где возникла ложь,
«Еж» противотанковый принесут ежи.
Стихи Вадимира Трусова, повторюсь, совершенно иные. Если говорить о традиции, которой следует Вадимир, то здесь, конечно, никаких обэриутов. И в интонации, и в том, как поэт выстраивает стих (этакий рифмованный непрерывный поток сознания с обилием переносов), очевидно мощное влияние Иосифа Бродского, в целом так называемой ленинградской школы русской поэзии. Отсюда и длинноты, и утомительные, долгие размышления, подчас уводящие читателя куда-то совсем уж далеко от главной, стержневой идеи стихотворения.
Его лирический герой - человек из городских низов, но человек это непростой, с предысторией, с судьбой. Этакий интеллектуал из пивной. Колоброд, выпивоха, «задрыга-охальник», но способный «линию гнуть свою» - из тех, что никому спуска не даст (если по тексту: «алкаша, подонка и поэта очень даже можно совмещать»). Он - максималист. Половинчатость не для него, золотой середины он не приемлет, у него очень по-русски все без меры: если уж пить так пить. Драка так драка, работа так работа, до седьмого пота, до одури. При этом он прекрасно понимает:
На родимой стороне,
Кроме Ваньки и Емели,
Целиком фартовых нет.
Всякий третий, братцы, лишний.
Облизнувшись на калач,
Прикуси губу, счастливчик,
Знай себе терпи, не плачь.
Очень важный момент - момент преодоления. В поэзии Вадимира Трусова он звучит непрестанно. Как бы ни было плохо - переживем, любую беду-злосчастье переможем. Что делать, если «сердце немеет, гадалки врут, да и себя не жаль»? Стоять. Держать строй. Даже когда «в перспективе только тюрьма с сумой гарантированы на «ять».
Вот ведь какая штука. Да, выпивоха, да, гуляка, но, как бы странно это ни выглядело, и боец, и воин. Автор и описывает его подобающе, как человека, «вспоровшего темноту штыками остреньких лопаток», «солдата промышленной зоны». Героя, способного пережить и собственные житейские неурядицы, и тьму полярной ночи, и беды, что творятся с родной страной и родным краем:
Среди живых, отныне и впредь,
Мне хочется линию гнуть свою.
Она на север ведет, а юг
Умеет быстро надоедать.
Пустынное царство снега и льда
Моя обитель. В теплом миру
Вить аксельбантом полярный круг
И не мечтайте. Вам не понять
Прозрачной силы вечного дня,
Что с вечной ночью напополам.
Дай Бог и Вадимиру, и Григорию и впредь «линию гнуть свою». Надеюсь, силенок у ребят хватит. Уже готовятся к изданию их дебютные стихотворные сборники. Все впереди!
Вадимир Трусов и Григорий Сыпко.
Григорий СЫПКО
* * *
Не обижайте паровозы!
У них колёсы и труба.
Они работали в морозы,
Таща вагонов короба.
Они работали в метели,
Отчизне донельзя верны.
Надсадно, тяжело пыхтели.
Мелькали грозно шатуны.
В степях, пустынях работяги
От неустанного труда
Гудели. В них втыкали флаги…
(Так было принято тогда).
Они железно прибывали
На полустанок, на завод.
Все нормы часто покрывали
За пятилетку и за год.
Любой из них был так напорист,
Что, дисками искря колес,
Тянул огромный бронепоезд
Хоть на откос, хоть под откос.
На постаменте быть герою
Обидно. Даже с кучкой роз.
Уж не всегда, но хоть порою
Погладь рукою паровоз.
Людская ласка миром правит,
Тепло несет твоя рука.
Увидишь, он, как пес, подставит
Когда-то жаркие бока.
Возможно, пламя вспыхнет в топке,
Вскипит, бурля в котле, вода.
И понесутся мимо сопки,
Мосты, равнины, города.
Он будет жить он будет вечным,
Включив обратный ход годам.
Сигналя неуклюжим встречным
Младым электропоездам.
Не обижайте паровозы!
У них колёсы и труба.
И о колесном стуке грезы,
В котором сила и борьба!
* * *
Два офицера стрелялись.
Бегал вокруг гробовщик.
Страсти слегка накалялись,
Плакал бесшумно денщик.
Пули безвредно летали
Спьяну поди - попади.
Вороны труп ожидали
Вкусный, с крестом на груди.
Или другой, поплотнее,
Тут уж медалей не счесть…
Пули ложатся кучнее
За офицерскую честь.
Вечер. Стволы перегреты,
Боеприпасов подвоз.
Кучер заснул у кареты,
Лошадь пинает навоз.
Два секунданта ругались
Вдрызг, с переходом на «ты»…
Два офицера стрелялись,
Пули сшибали кусты.
* * *
Если ослабли ручонки
Плюс еще сам не могуч,
Пусть да поможет мальчонке
Старенький газовый ключ.
Гайки ему не помеха,
Трубочки, втулки, болты.
И хулиган - вот потеха!
Сразу ныряет в кусты
.
Мастер заметит серьезный.
Скажет: «Трудяга». И вот
Топчешь ты поступью грозной
Сталелитейный завод!
Лет через пять - ты директор.
Жалюзи, солнышка луч…
Ручка, бумажки, корректор.
В столике - старенький ключ.
Рэкету на руку гадишь,
Был конкурент - стал банкрот.
Ключик тихонечко гладишь.
И улыбаешь свой рот.
Вадимир ТРУСОВ
* * *
Если б я жил в телевизоре
(Малый, зато - не промах),
Гадил бы кашей «Вискаса»
Между зубов дироловых.
Если б я жил в телевизоре
(В общем-то грех лениться),
Не оформляя визы,
Шлялся бы за границу.
Если б я жил в телевизоре
(Дайте нащупать тему!),
Всею душой резвился бы
И виртуальным телом.
Если б я жил в телевизоре,
Я бы смутился вряд ли,
Публикою освистан
И обзываем дрянью.
Если б я жил в телевизоре
(Вроде Фиделя Кастро),
Родине и правительству
Выписал бы лекарство.
Если б я жил в телевизоре
(Кто там у них начальник?),
Насмерть бы удавился,
Лишь бы не выключали.
Если б я жил в телевизоре
(Ловкий, красивый, стильный),
Мне бы Высоцкий с Визбором
Харю расколотили.
* * *
Маленький город,
Стеклянный насквозь,
Общий дверной глазок.
Ежели кто забивает гвоздь
Или чихнет разок,
Где эта улица, где этот дом,
Сразу любой поймет.
(Тайны чужие – они, пардон,
Точно целебный мед,
Нас выручающий в холода…)
Господи, что со мной?
Где эта барышня, навсегда
Ставшая мне родной?
Нет и в помине.
Кричи: «Ау-у!»
Нищий смешной простак.
Верно, помстилось, и наяву
Было совсем не так?
Поиск надежды - напрасный труд,
Если пуста скрижаль,
Сердце немеет, гадалки врут,
Да и себя не жаль.
Осенняя бесприютная
На задворках сентября
Хохлома и гжель.
Через месяц, растеряв
Щедрых сторожей,
Приносивших на базар
Фрукты Гесперид,
Осень выплачет глаза
И дотла сгорит.
Вот тогда наверняка
И зиме пора
(То ли прямо из мешка,
То ли из ведра)
Рассыпать по целине
Крошево тоски;
И тоской тебе и мне
Серебрить виски.
Или сбагрить под сукно
Грязь невинных лет.
И надежду (все равно
Что озимый хлеб)
Оставлять на черный день,
Иссушив сердца
Неустроенных людей
Верой в чудеса.
А потом сходить с ума
От самой себя;
И раскачивать дома,
Воя и трубя
В продувных парадняках;
И встречать рассвет,
Убаюкав на руках
Наш собачий век.
Где душа белым-бела,
Только извелась.
И любовь (поскольку зла)
Мигом отдалась
За двадцатку нерублей
Да за пару строф.
Так значительно теплей
Без угля и дров.